Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

сергей пукст

карта

вообще мне кажется - важное, чтобы стать невозможным - делать и стремиться к невозможному. Чётко действовать до самых границ и за ними - это та задача, которая стоит за формальными рамками искусства. Запредельное - это плохо = это то, что процветает сейчас - это маньеристские кишки гламура - они ещё дальше от невозможного, чем сама жизнь. Такова на данный момент карта моих планов.
сергей пукст

моё мясо

Пукст раздражает. Раздражает своей манерой вести странные пространные речи на концертах. Раздражает своей амбициозностью, претензией на небывалую новизну. Но более всего своей позой проповедника и просветителя.
Было бы несправедливо и однобоко объяснить этот факт только лишь завистью, комплексом неполноценности и отсутствием художественного чутья. На мой взгляд, здесь скрывается глубокий комплекс противоречий и разногласий нашей минской культурной традиции и позицией Сергея П.
О Пуксте написано немало. Если верить виртуальным краснобаям, каждое его выступление - "культурный теракт", а сам Пукст - "человек - атомная подводная лодка". Утверждают, что после его выступлений прям-таки хочется мяса ("не понимаю, как вегетарианцы его слушают?" - недоумевал один поклонник в своем корабельном журнале).
На фоне чего в минских кафешках и квартирниках разворачиваются эти пукст-драмы с ножами и трупами? Во-первых, советское наследие, от сети музыкальных школ и запыленных "пианин" в домах средней руки до привычки слушать "западную музыку". Во-вторых, современная рускоязычная поп-культура, в основном российского фабричного производства, разбавляемая отечественным продуктом, валящая с телеэкранов и радиоприемников. В-третьих, собственно минская творческая среда, разрозненная и собой не восхищённая - без огонька, без задора - следующая традиции толерантности. Пукст же проповедует радикальную нетерпимость, экстремизм формы и пафос сверхмузыкального творчества.
Не надо думать, что все дело в особенностях национальной традиции, которой у Пукста как-то не видно - ни тебе песен на белорусском, ни фолк-элементов, ни интернациональной попсы, ни постсоветской авторской песни. Раздражает и возмущает, собственно, другое - этот гигант духа настаивает на том, что пишет "новую музыку" и учит нас её слушать. Он настойчиво, почти истово, повторяет свои сентенции в интервью и радиопередачах, пытаясь убедить нас в выношенной цельности собственного мировоззрения. Как будто познал новую, высшую религию. Вы сходите на его сайт! Он осудил всех всех брюсов уиллисов, гоняющих на тачках и.
Чем больше я слышу чего-то, похожего на проповедь, тем более меня занимает личность проповедника. Вместо проповеди хочется исповеди. Что тебе снится, человек атомная подводная лодка?

Пукст чрезмерен - и в том, что он говорит, и в том, что делает. Но чрезмерность эта оборачивается разным качеством и разными результатами. Те, кто его знают лично или хотя бы по концертам, наверное, согласятся в каком-то подспудном ощущении: его всегда много. Много даже физически, много плоти (хотя он не тучен), много жестов (хотя это сходит за артистизм), много слов. Его движения стремительны, точны и. вместе с тем чрезмерны. Он переходит из одного состояния в другое чересчур резко, рискуя показаться неестественным, обнаружить наигрыш, фальшь.

Словом, к пукстовским "концепциям" можно при желании привязать что угодно. И это как раз говорит о том, что "концепции" вообще в нем не главное, что чрезмерность его словоизъявлений есть лишь обманчиво .
Никто никому ничего не должен, да и никогда не был должен; все художественные долги существуют только в воображении.
Творческий акт преодолевает несовершенство жизни и компенсирует то, что художнику не дано природой. Пукст, ничуть по характеру не похожий на своих холодно-истеричныхо героев - отстранённого сценического и циничного лирического - становится с годами чем-то и впрямь близок им, хотя это - как и все в его игровой натуре - выглядит игрой, увлечением, чрезмерностью.
Творчеством движет любовь к многообразию жизни, которое стократно умножает артистическая игра. В ней можно быть по-детски эгоистичным и вместе с тем вполне самозабвенным. Игра - это прекрасная, более совершенная и чистая форма жизни, хотя можно, увлекшись, и заиграться, выпасть из реальности, это опасно.

Игра куда соблазнительнее для азартного человека, нежели служение идее и социальный заказ. В крайнем случае и идею можно трансформировать в игру. Иначе - скука и тоска. Пуксту, делающему качественный андеграунд, было, похоже, неинтересно возглавлять духовную оппозицию, хотя честолюбие должно было подсказывать этот путь. Он, с его амбициями, по идее, должен бы этим заинтересоваться - нет, он и здесь нашёл третий путь, тщательно разделив искусство и политику. Может быть, это и действует нам на нервы?

Наталья Агнищенко
сергей пукст

моё мясо

Прошу прощения за нарциссизм, но просматривал яндекс и недавно обнаружил про себя - не со всем согласен, коначно, но статья написана грамотно. Называется она "МЯСО ПУКСТА" (и название хорошее).
Пукст раздражает. Раздражает своей манерой вести странные пространные речи на концертах. Раздражает своей амбициозностью, претензией на небывалую новизну. Но более всего своей позой проповедника и просветителя.
Было бы несправедливо и однобоко объяснить этот факт только лишь завистью, комплексом неполноценности и отсутствием художественного чутья. На мой взгляд, здесь скрывается глубокий комплекс противоречий и разногласий нашей минской культурной традиции и позицией Сергея П.
О Пуксте написано немало. Если верить виртуальным краснобаям, каждое его выступление - "культурный теракт", а сам Пукст - "человек - атомная подводная лодка". Утверждают, что после его выступлений прям-таки хочется мяса ("не понимаю, как вегетарианцы его слушают?" - недоумевал один поклонник в своем корабельном журнале).
На фоне чего в минских кафешках и квартирниках разворачиваются эти пукст-драмы с ножами и трупами? Во-первых, советское наследие, от сети музыкальных школ и запыленных "пианин" в домах средней руки до привычки слушать "западную музыку". Во-вторых, современная рускоязычная поп-культура, в основном российского фабричного производства, разбавляемая отечественным продуктом, валящая с телеэкранов и радиоприемников. В-третьих, собственно минская творческая среда, разрозненная и собой не восхищённая - без огонька, без задора - следующая традиции толерантности. Пукст же проповедует радикальную нетерпимость, экстремизм формы и пафос сверхмузыкального творчества.
Не надо думать, что все дело в особенностях национальной традиции, которой у Пукста как-то не видно - ни тебе песен на белорусском, ни фолк-элементов, ни интернациональной попсы, ни постсоветской авторской песни. Раздражает и возмущает, собственно, другое - этот гигант духа настаивает на том, что пишет "новую музыку" и учит нас её слушать. Он настойчиво, почти истово, повторяет свои сентенции в интервью и радиопередачах, пытаясь убедить нас в выношенной цельности собственного мировоззрения. Как будто познал новую, высшую религию. Вы сходите на его сайт! Он осудил всех всех брюсов уиллисов, гоняющих на тачках и.
Чем больше я слышу чего-то, похожего на проповедь, тем более меня занимает личность проповедника. Вместо проповеди хочется исповеди. Что тебе снится, человек атомная подводная лодка?

Пукст чрезмерен - и в том, что он говорит, и в том, что делает. Но чрезмерность эта оборачивается разным качеством и разными результатами. Те, кто его знают лично или хотя бы по концертам, наверное, согласятся в каком-то подспудном ощущении: его всегда много. Много даже физически, много плоти (хотя он не тучен), много жестов (хотя это сходит за артистизм), много слов. Его движения стремительны, точны и. вместе с тем чрезмерны. Он переходит из одного состояния в другое чересчур резко, рискуя показаться неестественным, обнаружить наигрыш, фальшь.

Словом, к пукстовским "концепциям" можно при желании привязать что угодно. И это как раз говорит о том, что "концепции" вообще в нем не главное, что чрезмерность его словоизъявлений есть лишь обманчиво .
Никто никому ничего не должен, да и никогда не был должен; все художественные долги существуют только в воображении.
Творческий акт преодолевает несовершенство жизни и компенсирует то, что художнику не дано природой. Пукст, ничуть по характеру не похожий на своих холодно-истеричныхо героев - отстранённого сценического и циничного лирического - становится с годами чем-то и впрямь близок им, хотя это - как и все в его игровой натуре - выглядит игрой, увлечением, чрезмерностью.
Творчеством движет любовь к многообразию жизни, которое стократно умножает артистическая игра. В ней можно быть по-детски эгоистичным и вместе с тем вполне самозабвенным. Игра - это прекрасная, более совершенная и чистая форма жизни, хотя можно, увлекшись, и заиграться, выпасть из реальности, это опасно.

Игра куда соблазнительнее для азартного человека, нежели служение идее и социальный заказ. В крайнем случае и идею можно трансформировать в игру. Иначе - скука и тоска. Пуксту, делающему качественный андеграунд, было, похоже, неинтересно возглавлять духовную оппозицию, хотя честолюбие должно было подсказывать этот путь. Он, с его амбициями, по идее, должен бы этим заинтересоваться - нет, он и здесь нашёл третий путь, тщательно разделив искусство и политику. Может быть, это и действует нам на нервы?

Наталья Агнищенко